Виктор Хомутский предлагает Вам запомнить сайт «Исторический дискуссионный клуб»
Вы хотите запомнить сайт «Исторический дискуссионный клуб»?
Да Нет
×
Прогноз погоды

Мудрее всего время, ибо оно раскрывает все. Диоген Лаэртский

Запомнить

Ностальгический клуб любителей кино

    

 

Ностальгический клуб любителей кино .

Жизнь коротка, искусство вечно. Гиппократ

 

Летопись лихих 90-ых.

 

Яндекс.Метрика
Блог
Алексей Муравьёв: «Это сказка, будто бы князь Владимир решил, и все сразу стали христианами»

Алексей Муравьёв: «Это сказка, будто бы князь Владимир решил, и все сразу стали христианами»

Историк Алексей Муравьёв рассказал, как изучают христианский Восток, почему ученые считают армян православными и как происходит смена верований   Codice

Виктор Хомутский 21 фев, 21:16
+5 75
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
О сомнительном участии древнерусских священников в боевых действиях

О сомнительном участии древнерусских священников в боевых действиях

Сейчас в интернете активно распространяется интересная статья о месте и роли духовенства в средневековой Руси (Грачёв А.Ю. К вопросу о роли и месте духовенства

Виктор Хомутский 24 фев, 16:37
+3 2
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
О том, как воевали, побеждали и терпели поражения наши далекие предки

О том, как воевали, побеждали и терпели поражения наши далекие предки

— Олег Викторович, что такое военная археология? — Дисциплина пока не оформилась как самостоятельная, но этот процесс идет. В ней многое кардинал

Виктор Хомутский 24 фев, 12:43
+12 1
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
История одной фотографии: ограбление кареты казначейства в 1906 году

История одной фотографии: ограбление кареты казначейства в 1906 году

Столетие назад инкассация была не менее опасным делом, чем в наши дни. Максим Рафштайн   Автором этого снимка принято счи

Виктор Хомутский 19 фев, 14:13
+11 1
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
Н. Т. Абдимомынов. Кипчакский фактор в истории Золотой Орды и Египта.

Н. Т. Абдимомынов. Кипчакский фактор в истории Золотой Орды и Египта.

В истории тюркских народов видное место занимает многоплеменной кипчако-кумано-половецкий союз, прославившийся под именем кипчаков и давший степи от Алтая до Д

Виктор Хомутский 23 янв, 22:00
+10 19
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
РЕЛИГИОЗНАЯ И КУЛЬТУРНАЯ ПОЛИТИКА ФЕОДОСИЯ ВЕЛИКОГО (379-395 гг.): ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

РЕЛИГИОЗНАЯ И КУЛЬТУРНАЯ ПОЛИТИКА ФЕОДОСИЯ ВЕЛИКОГО (379-395 гг.): ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ

В статье рассматривается внешнеполитическое направление религиозной политики императора Феодосия Великого. Император известен тем, что покончил с нейтралитетом

Виктор Хомутский 15 фев, 08:46
+5 2
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
Блог
ПРОСТИТУТКИ, СУТЕНЕРЫ И БЕЗДОМНЫЕ НЬЮ-ЙОРКА 70-Х ГОДОВ ГЛАЗАМИ БАРМЕНА ШЕЛДОНА НАДЕЛЬМАНА

ПРОСТИТУТКИ, СУТЕНЕРЫ И БЕЗДОМНЫЕ НЬЮ-ЙОРКА 70-Х ГОДОВ ГЛАЗАМИ БАРМЕНА ШЕЛДОНА НАДЕЛЬМАНА

Андеграунд Нью-Йорк 70-х – это грязь, распутство, упадок, мрак. Это культовые фильмы Скорсезе «Таксист», «Злые улицы» и годный драматический сериал HBO «Двойка

Виктор Хомутский 9 фев, 20:32
+76 34
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
Каким был секс в Викторианскую эпоху

Каким был секс в Викторианскую эпоху

В нашем представлении в далеком прошлом в отношении секса и сексуальности действовали строгие нравы и религиозные правила, хотя на самом деле это не так. Стоит

Виктор Хомутский 9 фев, 11:17
+15 9
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
Кубанские ученые просят защитить тысячелетний памятник от оккультистов и торговцев

Кубанские ученые просят защитить тысячелетний памятник от оккультистов и торговцев

  Многотысячелетний дольменный комплекс в долине реки Жане под Геленджиком нуждается в охране. К такому выводу пришла комиссия из ученых, казаков и чиновнико

Виктор Хомутский 18 фев, 14:41
+14 0
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
О том, как воевали, побеждали и терпели поражения наши далекие предки

О том, как воевали, побеждали и терпели поражения наши далекие предки

— Олег Викторович, что такое военная археология? — Дисциплина пока не оформилась как самостоятельная, но этот процесс идет. В ней многое кардинал

Виктор Хомутский 24 фев, 12:43
+12 1
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
Европейские школы фехтования

Европейские школы фехтования

  Стенограмма эфира программы "Родина слонов" с младшим научным сотрудником кафедры археологии и истории Древнего мира и Средних веков МГОУ Вадимом Евгеньеви

Виктор Хомутский 8 фев, 20:28
+11 3
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0
И.Н. Данилевский. Попытки "улучшить" прошлое: "Влесова книга" и псевдоистории.

И.Н. Данилевский. Попытки "улучшить" прошлое: "Влесова книга" и псевдоистории.

  В I960 г. в Советский славянский комитет АН СССР поступила фотография дощечки с вырезанными письменами. Ее при слал биолог С. Парамонов, более известны

Axel Wintermann 2 фев, 02:08
+11 63
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0

"В августе немного сочувствовал я Корнилову с его железной дисциплиной, теперь я - большевик" Из дневника первого председателя Совета крестьянских депутатов с. Мохча Печорского уезда Н.И. Зыкова. 1918 г.

развернуть

"В августе немного сочувствовал я Корнилову
с его железной дисциплиной, теперь я - большевик"
Из дневника первого председателя Совета крестьянских депутатов

с. Мохча Печорского уезда Н.И. Зыкова. 1918 г.

Опубликовано в журнале
"Отечественные архивы" № 6 (2007 г.)


1917 год навсегда вошел в историю России. Две революции, потрясшие страну, не только свернули ее с проторенного пути политического и социального развития, но и оказали влияние на все мировое сообщество. Отечественная историческая наука для изучения этого периода располагает обширной документальной базой, значительную часть которой составляют мемуары и дневники. В большинстве своем они принадлежат перу известных деятелей и, как правило, описывают события общероссийского масштаба, случившиеся в крупных регионах и городах[1]. В этом смысле дневник Н.И. Зыкова (1888-1918 гг.) чрезвычайно важен, поскольку освещает ход революционного процесса на окраине России - в северном селе Мохча Печорского уезда Архангельской губернии, содержит авторскую оценку событий, свидетельствует о восприятии их людьми, находившимися очень далеко от "главных точек кипения". Установлено, что Н.И. Зыков вел записи с 1913 г., однако значительная часть их, в том числе за 1914-1916 гг., не сохранилась. В дневнике немало сокровенных личных мыслей и переживаний. Наряду с этим подробно описан повседневный быт северного крестьянства, имеются этнографические зарисовки, отражена социально-экономическая и политическая жизнь на Крайнем Севере. Особый интерес представляют записи 1918 г., когда до Севера дошла волна создания Советов и установления советской власти. Последняя сохранившаяся дневниковая запись относится к 18 мая 1918 г.

Дневник, поступивший на государственное хранение в 1935 г., находится в фонде Историко-партийной комиссии при Коми обкоме ВКП(б) Национального архива Республики Коми. Это десять рукописных тетрадей общим объемом 173 листа.

"В августе немного сочувствовал я Корнилову   с его железной дисциплиной, теперь я - большевик"   Из дневника первого председателя Совета крестьянских депутатов   с. Мохча Печорского уезда Н.И. Зыкова. 1918 г.

Автор дневника, Николай Иванович Зыков, родился в деревне Елизаровской Истобенской волости Орловского уезда Вятской губернии, позже семья переехала в Пермь, где глава семьи И.Т. Зыков занялся торговлей[2].

В 1905 г. Николай, сблизившись с социалистами-революционерами, оставил учебу в реальном училище и окунулся в революционную деятельность: в 1906-1907 гг. участвовал в митингах и собраниях, организуемых различными партиями; занимался агитационно-массовой работой в связи с выборами во II Государственную думу (печатал на гектографе и распространял листовки). Владея навыками стрельбы из револьвера, входил в состав вооруженной группы боевиков для освобождения из тюрем наиболее видных членов РСДРП. Идеализировал революцию.

Отец был недоволен тем, что сын перестал помогать ему в лавке, и, пытаясь оградить его от пагубного увлечения, 8 ноября 1907 г. подал в полицию города Перми заявление. Он сообщил, что Николай образовал вокруг себя кружок людей, преследующих "явно преступные цели". Результат оказался сильнее, чем предполагал заявитель. В ночь на 19 ноября были арестованы Н.Зыков, его брат Владимир и еще несколько человек. Во время обысков обнаружили шрифт, бумагу и другие предметы, необходимые для типографской работы. У Николая изъяли оружие, а также литературу "тенденциозного и революционного содержания".

В 1908 г. за принадлежность к революционной организации Н.Зыков выслан на три года в г. Кемь Архангельской губернии. После неудачной попытки побега его направили отбывать ссылку в село Мохча Печорского уезда, где он и остался после окончания срока в 1911 г. Здесь Николай обзавелся семьей (брак оказался неудачным), открыл лавку с мелочной торговлей, вел обычный деревенский образ жизни. Однако в отличие от сельских жителей выписывал журналы и газеты. В 1914 г. поступил на работу в волостное правление. Активной политикой не занимался, враждебно относился к революционным партиям и их лидерам. В своем дневнике за 1913 г. писал о необходимости убийства В.И. Ленина, видя в нем угрозу государству[3].

Возврат в "политику" для Н.И. Зыкова начался в марте 1917 г., после получения известий о победе Февральской революции. Для начала он организовал снятие портрета императора Николая II в помещении Мохченского волостного правления. (Через год в своем дневнике охарактеризовал это событие как "резня портретов 12 марта".) Его симпатии - на стороне эсеров, позиции которых очень сильны на Русском Севере.

Осенью 1917 г. в Печорском уезде прошли выборы в волостные земские управы. Николая Ивановича избрали гласным Мохченского волостного земского собрания, где он занимался в основном поисками возможностей разрешения продовольственных трудностей и видной роли в революционной борьбе не играл. Октябрьской революции Печорское уездное земское собрание и учительский съезд не приняли и решили не подчиняться власти большевиков. Активная борьба за Советы в уездных центрах и волостях Архангельской губернии началась в первые месяцы 1918 г. Н.И. Зыков, при поддержке бывших солдат, на волостном сходе крестьян 25 января предпринял попытку упразднить Мохченскую земскую управу и образовать волостной Совет крестьянских депутатов. Однако его действия не увенчались успехом. Возмутителя спокойствия арестовали, затем выпустили под залог в 500 рублей. Работу в земстве он продолжил, но пыл его не угас. 27 февраля 1918 г. на общем собрании граждан волости Н.И. Зыков выступил с докладом "О целях и задачах партии большевиков и необходимости установления Советской власти в волости", результатом чего стали выборы первого Совета в Печорском уезде. В его состав вошли 30 человек, большинство - бывшие солдаты и крестьяне-бедняки. Председателем исполкома волостного Совета стал Н.И. Зыков. В ночь с 27 на 28 февраля 1918 г. на него было устроено первое покушение.

Окончательное упразднение земства произошло на общем волостном собрании в присутствии уездного комиссара 3 марта 1918 г. Избранный Совет приступил к решению неотложных продовольственных, школьных и других проблем в условиях катастрофической нехватки средств. Особенно тяжело решался вопрос о перераспределении земельных угодий. Деятельность Советов, от которых губернский Совет требовал решительного, последовательного осуществления насильственных мер, вызывала недовольство среди середняков и зажиточных крестьян. Обложение богатых граждан крупными денежными суммами в пользу бюджета Мохченского Совета повлекло за собой второе нападение на Зыкова и членов волисполкома днем 19 марта 1918 г., вследствие которого волостной ревком обратился в Архангельский губернский исполком с просьбой о присылке оружия. В телеграммах указывалось, что это нужно "для торжества народного дела в уезде", так как "буржуазия многочисленна и упорна. Необходимы хорошие вожжи" [4].

К весне 1918 г. в волости резко обострилась продовольственная проблема: традиционно поставляемый по р. Печоре хлеб не поступил. Тогда Совет решил произвести изъятие продовольственных товаров и денежные контрибуции с хозяйств кулаков и купцов. Ответной реакцией последних стало желание "уничтожить Зыкова". 27 мая 1918 г. на возможных путях следования председателя устроили три засады, в акции участвовали 15 человек. На одной из засад Николай Иванович и его охрана были обстреляны, тяжело раненного Н.И. Зыкова добили прикладами.

В начале июля 1918 г. в Мохчу прибыл отряд красногвардейцев во главе с членом Архангельского губернского комитета РКП(б) С.Н. Ларионовым. Организаторы покушения общим собранием жителей села были приговорены к расстрелу. Н.И. Зыкова перезахоронили с общего кладбища к ограде Мохченской церкви.

Для публикации в журнале отобраны фрагменты дневника за январь-май 1918 г. (по старому стилю), отражающие позицию автора по отношению к происходившим в России революционным преобразованиям. В них немало ценных бытовых подробностей. Весьма искренне отражены метания человека, которому тесно в далеком северном селе. Личность его далеко не всегда вызывает у читателей симпатию и весьма противоречива. С одной стороны, он с детства ненавидел богачей, жаждал всемирной революции, мечтал "перерезать горло буржуям", с другой, "в душе буржуазен", строил планы по близкой ему "торговой части", имея долги, хотел написать манифест об их упразднении. Многие поступки он совершал, по собственному признанию, "от скуки". Он - не революционер "без страха и упрека": сталкиваясь с угрозами зажиточных крестьян, сначала удивлялся, затем, понимая, что игра зашла слишком далеко, испугался и принял решение бежать из этих мест. Мы не знаем, уехал бы Н.И. Зыков из Мохчи. Скорее всего, нет, потому что во всех его поступках ощущается сострадание к "бедным зырянам", желание помочь и обогреть. Видимо, эти чувства и приводили в революцию большую часть русского прогрессивного общества. Сталкиваясь с реалиями жизни, непониманием и предательством тех, о ком радели, они испытывали разочарование и обреченность.

При публикации полностью исключены многочисленные записи, касающиеся взаимоотношений автора с близкими, его личной жизни. Сокращения текста обозначены отточиями в угловых скобках, восстановленные по смыслу слова заключены в квадратные, в круглых скобках даны пояснения автора дневника. Сохранены стиль и орфография оригинала.

Вступительная статья, подготовка текста к публикации и комментарии И.В. БУКИНОЙ, Л.А. КЫЗЪЮРОВА, Н.Г. ЛИСЕВИЧ.

[1]Москва в Октябре. М., 1919; Октябрьское восстание в Москве: Сб. документов и воспоминаний. М., 1922; Октябрь в Вышнем Волочке: Сб. статей, воспоминаний, документов и материалов. 1917-1920 гг. Калинин, 1957; Октябрь на Брянщине: Сб. документов и воспоминаний. Брянск, 1957; За Советский Север. К сорокалетию освобождения Севера от интервентов и белогвардейцев: Сб. документов и воспоминаний. Вологда, 1960; За власть Советов: Сб. документов и воспоминаний. Ярославль, 1967; Мальков П.Д. Записки коменданта Кремля. М., 1962; Церетели И. Воспоминания о Февральской революции: В 2 т. Париж, 1963; Страна гибнет сегодня: Воспоминания о Февральской революции 1917 г. М., 1991; Октябрьский переворот: Революция 1917 года глазами ее руководителей. Воспоминания русских политиков. М., 1991; Февральская революция: от новых источников к новому осмыслению. М., 1997; Войтинский В.С. 1917-й. Год побед и поражений М., 1999; др.

[2]Жеребцов И.Л., Таскаев М.В. От земств к небольшевистским Советам // Черные годы (революция и Гражданская война в Коми крае. 1917-1921). Сыктывкар, 2001. С. 51-54, 58.

[3]Таскаев М.В. Организатор Совета в Мохче // Связь времен. Сыктывкар, 2000. С. 257.

[4]Государственный архив Архангельской области. Ф. 352. Папка 1. Д. 37. Л. 29-31.


Из дневника Н.И. Зыкова

19 января-6 мая 1918 г.


19 января

Прочитал отчет о первом дне заседаний Учр[едительного] cобрания[1]. И окончательно отрекся от сочувствия Церетели[2], Черновым[3] и другим, которые не понимают, что нельзя в боевые дни управлять баллотировкой, моральным воздействием, резолюциями и т.д., а необходимы штыки, штыки и еще штыки. Раз в Мохче туго без оружия, ясно, что плохо без него и в Питере. И горе тем, кто не хочет этого понять: его сочтут изменником. Учр[едительное] собрание распущено. Оно не доросло до боевого настроения масс. И не стоит с ним терять время. Каледин[4] и Корнилов[5] перестали говорить речи; пора и нам заговорить короче и яснее, иначе передушат как цыплят, с бесконечными спорами. Пишут газеты, что начался голод в России. А я думаю: к лучшему все это. Сытое брюхо к учению глухо. Зыряне сыты, вот и трусят. Через месяц-два начнут просыпаться, через три - восстанут. Не будет ли только поздно? Между прочим, из Арх[ангельска] тоже не веселое пишут: мало там хлеба. Думаю опять начать волынку, пока еще есть что закрепить, пока все не съели.

22 января

Утро. Прикрикнул на Мавру(1). А г[оспожа] Ф. напустилась на меня, докричалась до того, что заявила: "Ты, м[ожет] б[ыть], будешь в могиле, а я жить стану". Отовсюду грозят могилой - и кулаки, и голодная толпа, и своя подруга. Недурное должно быть настроение, когда дома такие семейные, а на людях - "товарищи". Как быть? Как улучшить жизнь? Вопрос чуть ли не безнадежный. <…> Утро провел в управе. Бывшие товарищи перестали меня замечать. Не мешает запомнить, когда поднимется настоящий революционный вал в волости. Недовольство незаметно, народ затаил обиды. Но корни целы, возбуждение не может улечься. И с первыми теплыми днями неизбежны беспорядки. Я жду только 10-15 решительных мужиков. Если восстание начнется - медлить я не стану, оглядываться по сторонам тоже. Быстрота и натиск, немедленное очищение пути и строжайшая дисциплина. Иначе летом воцарится здесь ад. Приходится (забавно это, но верно!) искать товарищей не из крикунов, а из тех мужиков, которые живут справно. Их очень трудно поднять, но раз встанут они - дело пойдет полным ходом. Не надо только пороть горячку.

Принес из управы пачку номеров "Газеты Врем[енного] рабочего и крест[ьянского] правительства" [6]. Брошены были газеты под стол в канцелярии и даже не вынуты из оберток, хотя это самые свежие газеты от 22- 31 декабря. (Каковы управские!)… Читаю и скрежещу зубами. Там, в Питере, рушат все старое гнилье. Придет ли час расплаты с теми, которые запрятали заживо в гроб всю губернию? Вечером хотел пойти в управу. Да разболелся живот, и пришлось два часа валяться на постели, корчась от боли. Ужасаюсь бездельному своему житью, силюсь найти выход и не могу. Тянет в Пермь, но "грехи не пускают": нечем заплатить долг маме. Вернее всего, так и не уехать отсюда, если не выживут кулаки. Между прочим, по смерти рев[олюционного] комитета некому стало заботиться о народе. Оленеводы идут ко мне с жалобами. Не лучше ли бы, г[оспода], погодить с угрозами? Вряд ли без меня поладите вы с народом.

За чтением декретов Вр[еменного] р[абочего] и кр[естьянского] пр[авительст]ва просидел три часа. И так освежился от зырянских впечатлений, что даже сам удивился. Давно уж не получал от газет такого впечатления. Навсегда разлюбил привычное "Русское слово" [7] и понял, что торговый налет, накопивший[ся] за 7 лет, слетел с меня безвозвратно. Рвусь в Питер не из стремления порисоваться, а потому что в душе я - революционер. <…> Что день грядущий мне готовит? Черт его знает. В августе немного сочувствовал я Корнилову с его железной дисциплиной, теперь я - большевик. Час тому назад мысленно был десятником Красной гвардии Петрограда… Но поехать вряд ли хватит духу. Самое лучшее было бы здесь разыграть в духе Петрограда, а после победы почить на лаврах в роли, напр[имер], председателя земской управы или потребилки. Интересно отметить, что о смерти почему-то не думаю никогда, с того дня как решил идти вперед, несмотря на кулацкие угрозы. Не просто хочется жить, а надеюсь, что буду жить, переживу эту разруху и посмотрю, что будет дальше. Почему-то декреты Совета нар[одных] комиссаров кажутся чем-то неземным. Но не допускаю и мысли о победе реакции: за три с половиной года войны народ отыграется за счет буржуев непременно. И горе тем, кто этого не хочет понять!

23 января

<…> В начале революции хотел ехать в Россию, принять начало в революции. А потом решил, что ничего интересного на мою долю уже не осталось. И вот теперь интересное, оказывается, все еще впереди. По всем городам идет борьба труда с капиталом, Петроград в железных руках рабочих, предполагаются крупные социальные перемены, люди никогда не были так нужны, как теперь. <…>

Между прочим, провал революции в Мохче на многое открыл мне глаза. Печорский край - болото, здесь мне не место. А я до сих пор воображал, что я тут акклиматизировался вполне. Народ этот состоит из трех слоев: кулаки-богачи, ровные мужики (полукулаки) и беднота. Спекулянт и "себе на уме" сидит в каждом зырянине. На днях пр[едседате]ль управы раздал солдатам деньги на риск. Если не придет жалованье, придется или взыскивать с горланов по суду, или платить в казну из своего кармана. И вот эти "товарищи" откровенно говорят, что никто не вернет денег, что у них "заслужено"… Я вот не велел давать хлеба нахалам, нахватавшим его до переворота. И отлично знаю, что за это наживу 200 лишних врагов. За то, что, со слов бывшего пр[едседате]ля комитета, написал на собрании 2 ноября, что (при соблюдении нормы) хлеба хватит до августа. И вот родилась сплетня: "Зыков сообщил в Арх[ангель]ск, что у нас хлеба хватит, вот и не прислали". Да, хотя бы и так было. Почему же вы, сволочи, хотите есть до отвала, когда вся Россия голодает? Почему норма 20 ф[унтов] в месяц, кажется вам чем-то таким же обидным, как для кулаков - реквизиция излишков? <…>

25 января

<…> До 3 часов болтался в управе. Получили там телеграмму от ревкома: "В случае насилия толпы или "злоумышленников" принимать энергичные меры для защиты управы". А как же с непорядками? Управа, милиция, суды и комиссар успокоятся. А народ? Народ трусит и голодает. Но до каких пор этой трусости хватит? Пока есть хлеб в амбаре?

Телеграмму переписал и отредактировал так: "Архангельск, ревкому. Необходимо расследование порядков Печорского уезда, наказание виновных беспорядочным ведением продовольственного дела. Бестолковые власти наши бряцают саблями, не слыша народного ропота. Именем революции требую бросить николаевские привычки управлять циркулярами, необходим железный революционный порядок, а не защита шулеров от народного гнева. Мохченский революционный [комитет] испугался, не работает. Кулаки торжествуют, но кто спасет народ весной, если беспорядочное ведение дел доведет до голодного бунта? Не теряйте попусту времени. Выпущенный под залог временный мохченский комиссар Зыков".

Пусть знают, что не все благополучно, м[ожет] б[ыть], там думают, что кто-то темный и злой мешает земству работать. Пусть же приедут и разберут, кто прав, а кто достоин наказания. <…>

27 января

Нашел в "Газ[ете] кр[естьянского] пр[авительст]ва" прекраснейший декрет, самый разумный из всех, даже, м[ожет] б[ыть], полезнейший, чем отобрание земли. Это декрет о Государственном издательстве[8] в целях просвещения народа. Будут употреблены все усилия, чтобы книга стала доступной народу. Да здравствует пролетарская революция! Немного претит только введение новой азбуки - без "ять", "ерь", "і" [9] и т.д. Но это буржуазный пережиток, старая привычка, не больше. Не глупее меня люди придумали эту реформу. Сколько труда убивалось учениками на "яти"! А жизнь - не картошка. Найдется для времени и более разумное применение, чем разучивание тонкостей правописания. А наши привычки - пустяки. Привык же я, было, к яду "Русского слова", как привыкают к табаку и вину. А теперь от души рад, что не стало этой отравы, которая развлекала двух-трех, а отравляла остальных из тысячи. <...>

Большевики закрывают газеты правых эсеров, арестуют редакторов. Савинков[10] и другие орлы объявлены контрреволюционерами. Издали не видать - достойны ли они этого. Можно предполагать, что партии, это щепки во время весеннего половодья. Народ - масса в 180 миллионов. А в партиях - тысячи. Немудрено, что большевики, давшие землю мужикам, - самая сильная партия. Не все ли равно - близок или нет социализм, но пока большевики стараются убить старое зло - успех их обеспечен. Хватит ли только силы справиться с людским свинством, с массой паразитов и их прислужников? <...>

31 января

<...> В десять часов прислали за мной лошадь из Кулима. Начинается вторая мохченская революция. Что-то удастся сделать, научившись во время первой. Вчера в первый раз довелось мне увидеть, насколько буржуазен мужик. Один хозяйчик, стиснув зубы и поведя глазами на своих оппонентов, коротко бросал аксиомы: "Свое у меня зерно, ни у кого не украдено, сам и есть буду, и не признаю никаких норм, если работал над ним, сам и съем". Логика чисто звериная. До сих пор все хитрили. Отбояриваясь от включения зерна в норму наравне с комитетским хлебом. А когда от 500-х запасов осталось по 50, запели иное. Что-то будет весной, когда бедняки устанут ждать и озвереют?!

Вернулся из Кулима в 8 часов вечера. День провел прекрасно. Едва успел раздеться, приехавши на сход, как изба наполнилась народом. Никаких споров, никакой волынки не было, даже старики наперебой утверждали, что дела подошли к краю, что придется взяться за ружья и начать громить мироедов.

Составил я телеграмму в Арх[ангельский] ревком - 80 слов. Требуем организаторов и предупреждаем, что иначе - дело плохо. Проехался великолепно и с удивлением ощутил радость, когда подъехал к Мохче. Полюбил, черт возьми, эту берлогу, где, как-никак, прожил 9 лет. Всю дорогу раздумывал о будущем и ничего придумать не мог. Усилилась тяга в Пермь, Петроград перестал казаться заманчивым, п[отому] ч[то] там с моими нервами вряд ли понравится жизнь. Летом надо прокатиться, проветрить голову и взглянуть на Мохчу издалека, чтобы раз [и] навсегда решить, есть ли в ней что-нибудь незаменимое, или я могу и в другом месте найти все то, что она может мне доставить. Почему-то кажется мне игрой и поездка в Кулим, и телеграмма за подписью волостного комиссара Зыкова. Но в Щельяюре продают мешок муки по 100 рублей, а кулаки здешние - дрянной ячмень по 12-13. Через три месяца опустеет амбар. А вновь привезти - на воде вилами написано. Хлеба в уезде масса, но нет порядка. Весной голод неизбежен. Начнут воровать скотину с лугов. Пойдет открытый грабеж. Подумаешь о будущем, и смех отлетает без остатка: если все по-старому оставить - плохо будет здесь летом; если удастся наладить порядок - проживем до морских рейсов безбедно. А там, смотришь, хоть что-нибудь, да и будет в хлебном вопросе, м[ожет] б[ыть], и подвезут сколько угодно.

2 февраля

Интересно наблюдать, как жизнь разевает глотку, готовая поглотить меня со всеми моими мечтами. В 1917 г., собираясь на призыв, готов был продать за 100 рублей все четыре пары охотничьих сапог. Но устыдился продавать так дорого. Весною продал за 8 рублей голенища и был рад, потому что сапоги в 1912 г. были куплены за 7 рублей. Теперь не продам за 100 рублей и одной пары. А голенищ жаль до слез, за 8 то рублей даже телячью кожу сырую не купить. Осенью 1916 г. купил за 16 рублей новые валенки. Этой осенью готов был их продать за 25 рублей, но никто не купил. Теперь хотел продать за 100 рублей и не продал потому, что не знаю, куплю ли потом (и когда?) на эти деньги новые валенки. Коровы дошли до 300 рублей; сажень дров до 15; фунт масла до 7 рублей; восьмушка чая - 3 рубля; табака - 5. Куда же дальше идти? И надолго ли хватит моего "состояния"?

Отмечу как курьез, что давно мог бы служить рублей на 90-100 в месяц, но денег этих все равно не хватит на жизнь. И вот по этой "причине" я не поступаю никуда, как будто свобода может как прежде меня кормить. Прежде-то одной головой (выпиской товара) мог я прожить хоть 100 лет. А теперь - шалишь! Как утопающий за соломинку хватаюсь за "Ниву", за рыбную ловлю, за приписку в крестьяне и т. д., даже стараюсь себя уверить, что скоро все изменится к лучшему. Забавно, что смешна мне старухина тревога и опасение, что проживем все до копейки и пойдем по миру. Сердце ничего страшного не чувствует. Каково-то оправдается это чутье! Во всяком случае, бездельником буду лишь до тепла, а так не вынести, хоть к черту на рога полезу, а найду возможность поддерживать свое положение. Хоть бы ради возможности помечтать вечером.

Всячески убеждаю себя в необходимости жены или "работницы". За 1918 г. спалим рублей на 300 дров. Между тем при своей-то лошадке могли бы этого расхода избежать. Остается у меня для будущего лишь одна надежда, свободная от кавычек, - прикрепиться к земле, заняться хозяйством, рыбалкой и охотой. Не шутя, намерен после войны… серьезно стать крестьянином. Хорошее оружие, сети, порядочное обзаведение по крестьянству и две-три работящих помощницы. Вот и все. На кой черт мне все капиталы в мире, когда ни грязь, ни вши, ни нужда меня не пугают новизною? Только бы с пермским долгом развязаться, чтобы не кряхтели изо дня в день, что стали из господ мужиками. Я теперь почти разорился. Но если стану не торгашом, а мужиком - каждая мелочь будет меня поддерживать как колья стог сена. Пригодится в работе каждая связка веревки, валяющаяся два года в чулане. Неоценима будет брезентовая палатка, брошенная в углу. Каждая пустяковина будет вместе со мною петь: "Слава святому труду!"

Сколько можно извлечь из рыболовства, до сих пор ребячьего! Сколько может дать охота, если не ограничиваться глупыми утками и двустволкой! А земля, которой живут 150 миллионов русских хлеборобов? До сих пор проклинал я 11 лет, проведенных на школьной скамье. Для торгаша эти годы, конечно, утрата; не нужны за прилавком развитие и способность мыслить "о вещах высоких". Но не будь я до 18 лет интеллигентом, не будь я им в душе и теперь, какой свиньей был бы я после той встрепки, которую дала мне жизнь с 1907 года! Теперь книга - лучший друг человека, спасет и карман мой, и душу. Да здравствует культура!

После чая взял номер "Свободного журнала" [11] за 1914 г. и прочел, лежа на кровати, несколько страниц. Интересное явление: чтение неописуемо очищает человека. Никогда не приходило мне в голову спросить: почему из людей истинно интеллигентных почти не бывает самоубийц (кроме больных и потрясенных горем, когда смерть помогает избавиться от мучений), а среди верхоглядов их очень много? Если заняться наукой, жаль будет, что жизнь так коротка, а не только не поднимется рука на самого себя. Между прочим, любовь к чтению (не все ли равно, научных ли книг, газет ли или романов с приключениями?) помогла мне прожить последние годы лучше, чем без чтения. Но и глаза мои, и мозг точно размякли от того, что целые дни жил вне условий своей жалкой жизни, забывая о кармане. И теперь вот боюсь службы п[отому] ч[то], убивая время, убивает она и человека, оставляя автомата, неспособного мыслить. Вот почему мечтаю о хозяйстве, которое никогда не может так испохабить человека, как сидение в канцелярии или толчея потребительской лавки. Что-то будет дальше! <...>

3 февраля

<...> Днем ходил в управу. Но там все еще "контрреволюция": нет никого, кроме пяти-шести случайных мужиков, зашедших по делу. Скучища царит полновластно. Приехали трое солдат (из Кедвы родом, едут в гости домой) проезжих. Но надоело слушать, как они хвалятся удавить старосту, если не даст лошадей и т.п. вздор. С такой "революционностью" недалеко уедешь, бедная Россия. Пришел скучать домой. Тошно на таких людях…

4 февраля

С нетерпением жду сегодняшнего земского собрания. Ровно месяц прошел с того дня, как я порвал с земством. А что оно за этот месяц сделало? Ровно ничего. Строю планы мести попу - доносчику. У него подруга больна тифом, а он шляется повсюду. Как комиссар волости, потребую, чтобы он удалился, не разносил заразы. Вот будет шикарно-то. Черт бы его побрал! В избе холодища. Писать неудобно. Буду ли я когда-нибудь в теплой квартире?.. Перед чаем задумался над своим выступлением на собрании. Хочу потребовать, чтобы исключали гласных, не посещающих собраний, хочу подтянуть сонных. А сомнение шепчет в ухо: "Если ты - бездельник и волынщик ушел из земства, кто же в нем усидит?" Если им хорошо, зачем мне лезть то и дело. "Революционный комитет" показал, много ли толку выходит из всего шума. Мужики здешние - дрянь, любят кричать, но трусливы и фальшивы. А тебе надо есть, капитал твой скоро иссякнет. Раз ты - не трус, не бойся ничего. Но не лезь на грех из одной любви к победам. Жалки они, эти победы, эта популярность на день, рожденная низменной надеждой кучки горланов, обиженных управой. Народ в массе молча терпит. И петушиным боем его не разбудить… Давным-давно написал статью о большевиках. Листы уже истрепались от таскания на собрание. А прочесть так и не удалось: не понять зырянской толпе красоты большевистского порыва. "Не мечите бисера перед свиньями"...

Собрание открылось в половине третьего, а просидел я до 10 и ушел, не дождавшись конца. Было до зевоты скучно. <...>

В газете известие: убиты арестованные 25 октября быв[шие] министры Шингарев[12] и Кокошкин[13]. Прочел и неловко мне стало: отменили казнь для злодеев, а убивают арестованных. Революция русская! Неужели пойдешь по стопам французской и проложишь дорогу новому Бонапарту?

В Петрограде большевики укрепились. Повсюду, по городам тоже. Но откуда взять властей по глухим местам, когда даже для Керенского[14] их не было, хотя ему годилась всякая сволочь? Интересно, откуда, например, взять хороших служак в Печорском крае?

5 февраля

<...> Читал отчет о суде над Пуришкевичем[15], организовавшем заговор против революции. Приговор очень мягкий. И рядом - убийство Шингарева. Революция! Зачем не можешь ты направить свою энергию более разумно? Или это так же немыслимо, как управление льдинами во время ледохода? Только бы не сорвалось, не провалилось дело, а, в общем, я доволен, что не надолго хватило февральских восторгов: так оно и должно быть, раз уж даже я, в моей глуши, ненавижу кадетов и т.п. сволочь, намеревающуюся удовлетворить народ бумажной свободой. Без земли к черту и воля! Вот в чем секрет, г[оспода] крикуны… К двум часам уже заскучал. Отчаянно привык, оказывается, к чтению "Рус[ского] слова" и получению богатой почты. И образовалась в жизни пустота. Как ее заполнить? Забавно, что в 1913 г. отчаянно не верил в близость победы труда не только над капиталом, но и над царем, хотя осел этот надоел и капиталу, т[ак] ч[то] свергнуть его было легче, чем ныне капитал. Не верил и в возможность устроить жизнь. С тех пор прошло четыре года. Жизнь не баловала меня. Но появилась вера в людей. Откуда? Я верю, что капиталу туго придется, только боюсь, хватит ли сил у труда. <...>

7 февраля

Полдень. Получил довольно интересную почту (кстати, почему-то ждал, что кое-что получу, хотя ждать было как будто нечего). Десять рублей возвратили из Москвы задатка, посланного на мыло в 1916 г. (писал один раз и не получил ответа, а нынче опять рискнул). Прочитал в "Воле Севера" [16] статью про здешние порядки (хотя и урезанную). Получил кое-что из журналов. Узнал, что революция крепнет, назревают революции в других странах. Одним словом, есть от чего повеселеть. Писать даже не могу от непривычного волнения (вернее, отвыкши от него, ибо почта давно не давала отрады)…

9 часов. Хотел пойти в управу, да так и не собрался. Занялся газетами и вечер пролетел незаметно. Настроение хорошее: местные порядки идут по-старому, но я уже перестаю ими волноваться, а успехи пролетарской революции невольно радуют. По жизни и в душе я буржуазен. Но с детства ненавидел богачей и их житье, не замечающее, что жизнь народа - сплошное мучение. Меня страшила грандиозность здания капиталистического общества, где человек - песчинка, капля в море. Но недаром поется в рабочей песне: "Все, чем их держатся троны - дело рабочей руки". Восставший пролетариат сумеет взять на вожжи всех пузаков и дармоедов, а здание разрушать не придется: те же служаки, сбросив мундиры, будут работать на народ, как работали на верхи народа. В бой я вряд ли пойду, да вряд ли и годен. Но, если восторжествует трудовой народ, поеду в Россию непременно. Как бы не было улучшено здешнее болото, во веки веков не подойти ему даже близко к городскому житью, п[отому] ч[то] для этого нужно вырастить здесь новых людей, дать им новое воспитание. А мне до этого, конечно, не дожить. Меня крайне возмущало поведение комиссара Нед[ашков]ского, приказавшего защищать мохченскую управу вооруженной рукой. А теперь вижу, что он, м[ожет] б[ыть], и не был виноват. Ему, верно, наврали с три короба. В России же повсюду бумажная свобода, повсюду продолжается старое засилье капитала и бюрократии. На Румынском фронте даже расстреляли двух большевиков-руководителей. Генералам, должно быть, мало самосудов. И я думаю, что террор еще впереди, п[отому] ч[то] на него усиленно толкают наш бедный народ, так великодушно поступавший до сих пор со своим вековым угнетателем. <...>

8 февраля

Из газет, рядом с победами советской власти, пестрят известия о засилье "старой" (Керенского) власти. И я удивлен. Но не глупо ли это удивление: раз Оренбург, Ростов и т.д. приходится брать артиллерией, разве удивительно, что по мирным губерниям разная дрянь пытается под флагом меньшевизма и т.п. краснобайства провести усталый народ за нос? А Петроград занят крупными делами: борьбой с Калединым и т.п. устройством новой власти в центре и т.д. Ведь и Ленин с Троцким - люди. Мыслимо ли от них требовать, чтобы они могли за три месяца все наладить для 180 миллионов? Интересно отметить, как сильно действует яд буржуазной печати. Когда читал я лишь "Р[усское] слово", чернившее Ленина, я не раз возмущался, говоря: "Неужели некому его убить?" Теперь возмущен покушением на него[17] и готов быть палачом убийцы, рука не дрогнет. И это не измена убеждениям, ибо они у меня те же, что и 15 лет назад, когда я, не зная о партиях, уже ненавидел произвол и буржуев. Нет, это простая доверчивость и близорукость. Ленин казался мне полубольным крикуном, вроде максималистов 1906 г., кричавших, что социализм возможен в те годы. Теперь я вижу, что большевики работают не только "по-моему" (т.е. берут буржуев за вожжи), но и лучше моего, они хотят жить вовсе без буржуев. Смогут ли, нет ли - вопрос. Но идут впереди революционной толпы, рискуя гибелью ежечасно. Земной им за это поклон и вечная слава! А всем врагам проклятие и лютая смерть! (Жаль, что тигров пытаются унимать шумом, огнем костров, холостыми выстрелами и т.д. Террор был бы куда лучше.) <...>

14 февраля

10 часов ночи. Только что вернулся из школы, с собрания. День был на редкость боевой и на редкость же удачный. Я добился своего во всех отношениях. На память запишу по порядку.

Собрание назначено было на 11 часов в управе. В 10 часов я пришел туда, но управа была на замке, и у ворот никого не было. Пошел вниз, к почте, зашел в сельскую управу и просидел часа полтора.

Прихожу в земство, а там - чуть не бой. Гласные, с прохвостом попом во главе, кричат, что сегодня их день, посторонним же - не место. Я, с места в карьер, поднялся на стул и давай чесать. Коротко говоря, потребовал бросить просьбы, собраться в школе и решить дело наотрез. В школе и пробились ровно 10 часов подряд. Управу свалили очень торжественно. Даже гласные подтвердили, что следует сместить. Я, не хвастаясь, спас положение и направил дело в русло. Прохвост поп предложил в начале заседания меня удалить, но за это чуть всех гласных, вместе с попом, за бороды не вытаскали из школы. Положение повисло на волоске. Выйди я на 10 минут, и все разлетелось бы к черту. Солдаты ревели: "Долой земство, вывести их всех!", народ гремел как гром. И вот мохченский народный комиссар полез на стул, поднял руки, и все затихло. Я объяснил, что раз нет у нас силы, милиция земство защитит, сколько бы комитетов мы не выбирали. И предложил выбрать народом новую управу, а за порядком строго следить. Поспорили, и все устроилось. Прохвостов прогнали, шум в волости утих, посадили приличных людей. Остался один пр[едседате]ль, да и то потому, что не нашлось людей: все начали отказываться, и пришлось его снова посадить на место, с предупреждением, что будет он ходить на коротких вожжах…

Только что разделся и хотел лечь. Вдруг слышу дважды трахнули чем-то в стену дома. Сердце встрепенулось, но не догадался выйти на улицу. А через 10 минут зазвенели на пермской половине стекла. Брошенным камнем вдребезги разбил кто-то два стекла. Как быть? Ведь эти сволочи могут меня и вовсе отсюда выжить, если будут зимой бить стекла. Смотришь, придется среди зимы в Усть-Цильму убираться или уезжать в Кулим. А пока, если не перестанут тревожить, надо будет нанять караульщика. Пусть он приметит, кто около моей избы шляется по ночам. Я им тогда покажу, как бить стекла.

Придумал забавное избавление от стеклобития. Предложу народу охранять меня поочередно, иначе я отсюда вынужден буду уехать. Если я им нужен, они могут меня охранять: 200 ночей - 200 мужиков. А иначе к чему здесь и гнить? Я пока сменил дробовые заряды на картечные и попробую верить, что врагам моим не удастся меня отсюда выжить, если я добровольно не захочу уехать. Упорно говорят, что едет Красная гвардия. Вот тогда бы очистили здесь воздух!

16 февраля

Ночью. Опять весь день и вечер провел в управе. Доканчиваем проверку хлебных книг. А тем временем судья ведет дело о захвате власти. Я с часу на час жду ареста. Боязни нет, но не хочется ехать зимою в Архангельск, бросая семью на произвол судьбы. Комитет наш растаял как дым. Из Архангельска пришла телеграмма: "Действие против земства беззаконны". Вот так штука! Если большевики сдадут, придется мне за мохченскую управу в тюрьму садиться.

Кулаки похваляются, что выбили мои окна. Уверяют, что ждали меня с револьверами. Отлично. Если так, судьба еще столкнет нас, и тогда мы посмотрим, кто из нас лучше стреляет. Если удастся получить "маузер", я вам покажу, как бить ночью стекла, долго будете помнить!

Расписывать лень, хотя башка все время занята мыслями. Дьявольски утомился в управе, а потому не до письма. Забавно, что комитетчики мои, собиравшиеся оказать отпор милиции, даже не приходят в управу. Недурно сел бы я в калошу, если бы во время переворота взял с собою винтовку. Точно добрый дух какой-то отговорил меня от этого глупого шага. Возьми я ее, и теперь, вероятно, сидел бы уже под замком. Вперед не пори горячки!

17 февраля

<...> Вечером. Весь день просидел за выдачей пайков семьям солдат. Выдали 75 семействам. Между прочим, убедился я, что не мне служить в управе. Народ в массе своей - скотина. Трудно с ним ладить. На слово не верят, над бумагами смеются. Как с ними быть?..

В Усть-Цильме организуется Совет крестьянских депутатов. Надо бы поехать туда. Но невыразимо лень палец о палец ударить после того, как сорвалась революция в Мохче. Хлебные запасы остались у частных лиц по-старому, не изменилось ничего. Только в управе кое-кто новый работает. Неужели за это попал я под суд с перспективой каторги. Учредительное собрание объявило помещичьи земли собственностью народа (без выкупа), объявило Россию федеративной республикой, обещает мир. Россия! Неужели ты получишь свободу лишь на словах, такую, какую мы здесь получили, с "демократическим" земством и т.п.?

20 февраля

<...> Вдруг ужаснулся перспективам весны: в Усть-Цильме масса хлеба, в Щельяюре - тоже, а у нас будет чисто, придется громить их, сволочей. И я уже разрабатываю план набега. На пяти-шести пароходах нагрянем в гости и потребуем "продать добровольно". Если не продадут, предложим мирному населению убраться подальше и грянем в атаку. Г[оспода] архангельские воротилы, неужели вы этого хотите, черт бы вас побрал?!

Новое пр[авительст]во дерет за телеграммы 40 коп. за слово. Умно ли это? Или просто необходимо? Думаю, что неумно, п[отому] ч[то] бьет и правых, и виноватых. А это неладно. Почта идет до Арх[ангель]ска недели три. А попробуй-ка телеграфировать!

Я составил крошечную телеграмму. А увидел, что стоит [она] 12 рублей, и отложил: своих денег нет, а собрать не у кого… "Интеллигенция" обеспечена и молчит, буржуи открыто орут: "Наш хлеб, мы и едим". Отлично! Что-то запоете вы весною, когда для собраний будет у народа 24 часа свободных, когда не надо будет через десятских созывать народ, когда не надо будет помещений, керосина и т.п. чепухи?! Только бы дожить до этой весны!..

Днем. Вплотную подошел ужас: немцы наступают на Петроград[18], внутри - каша, появился призрак царизма - городовые на улицах Минска, расстрелы рабочих за то лишь, что руки в мозолях. И я в раздумье: ехать ли туда или здесь начать с другого конца, пока не подохли с голоду. Зыряне спят, и не разбудит их никакая телеграмма. Эх, семья, семья! Для чего завел я тебя, я треплю клубок рваных нервов, не знающий нигде покоя?! Подумываю об уходе отсюда без рисовки, п[отому] ч[то] все равно не миновать петли, если буржуи восторжествуют. И, ей богу, стало, наконец, страшно за народ, чем за свою шкуру, и слова телеграммы ударили прямо по сердцу. Что-то будет дальше? Телеграмму-то все-таки подал. И буду верить, что народ победит. А если нет? Успокаивает то, что против немцев все, так что новое пр[авительст]во найдет солдат. Если же всеобщее свинство окажется фактом, если народ согнет шею, останется лишь умереть. Пишу спокойно…

Закусил, почитал "Газету Раб[очего] и кр[естьянского] пр[авительст]ва" и успокоился. Не хочется верить, что так глупо попались немцам, что зря распустили армию и т.д. Думаю, что не выгорит немецкое наступление, не выйдет ничего и из буржуазных попыток подавить народ силой. Знаю, что крепко сидит в человеке свинство, но миллионы рабочих знают, что поражение смерти подобно. Неужели поддадутся? Читаю рабочую газету, и точно кличет кто-то меня в Россию. Неужели так и не соберусь, так и продам человеческое свое достоинство за возможность спать 12 часов в сутки и есть "чужие караваи"? Неужели калекой стал в 29 лет?..

Зашел в управу. Публика там была пестрая: кто рад грядущей гибели большевиков (?!), кто ликует, что попадут зыряне под крыло Англии, кое-кто чуть-чуть озабочен призраком голода. Вот и все.

Лошади собираются из рук вон плохо. Никто не едет по простому предложению пр[едседате]ля управы. Что же вам, черти полосатые, на самом деле, что ли, плеть да палка необходимы? И неужели правы ваши буржуи, которые говорят, что я тут зря стукаюсь лбом в стену?

Революция только теперь вышла из кавычек: юнкера и офицеры казнят народ, выбирая тех, у кого руки в мозолях. Красная гвардия лупит белоручек. Не сегодня-завтра воскреснет и смертная казнь. Что-то будет! А долго так не протянется: в ту ли, в другую ли сторону, но в 1918 г. должно склониться окончательно.

Читаю "Газету Раб[очего] пр[авительст]ва" от 26 января, а башку сверлит вопрос: "Что теперь на фронте, что в Петрограде?" У нас еще есть армия, солдаты 1910-[19]11 гг. не распущены по домам. Но есть ли кого противопоставить немецкому натиску? И каково будут биться те, кто уже полгода убежден, что война кончена? Почему-то я, прежде смертельно ненавидящий немцев (не любил я их и до войны), не веривший, что без разгрома совершат они революцию, вдруг начал им верить. Кажется мне, что двинули их в бой насильно, что не выйдет толка из этого удара. И только пробудит он осторожность в наших руководителях. Не беда, если погодят год-два с введением социализма, он от нас не убежит. Но зато, м[ожет] б[ыть], увидят, что не на небе живут, а на земле.

Мировая революция - прелестная вещь. Но возможна ли она теперь? И не зря ли вконец обозлили союзников прежде времени? Конечно, раздавить нас они не дадут (им не выгодно), но потрепать дозволят. Говорят, что генералы наши ведут сотни тысяч казаков и сброда на усмирение народа. Чего вы хотите, г[оспода]? Чтобы захлебнулась Россия в русской крови?

21 февраля

<...> Революция наша начинает переходить во что-то очень некрасивое. Бывшие главнокомандующие, плакавшие от радости перед солдатами после свержения Николая и при виде общего энтузиазма армии, ныне ведут банду хулиганов усмирять народ. Бывшие герои (без кавычек) - предводители войск в дни первой революции, покушаются на Ленина и попадают в тюрьмы. Тут же примешаны пуришкевичи, румынские и польские помещики и т.д. и т.п. Неужели, как у французов, изойдет кровью наша революция? Неужели люди хотят получить непременно все или ничего, чем хоть что-нибудь?

Читаю газеты и с грустью вижу, что ошибок очень и очень много. Если у немцев наступление предпринято не так, как у нас 18 июня 1917 г. [19], вполне возможно, что революция будет задавлена: не хватит сил бороться с десятью врагами сразу… Наступление немцев, оказывается, вовсе не было неожиданным. Мирные переговоры не привели ни к чему. Наши делегаты отказались от позорного мира и заявили, что в то же время воевать они все-таки не будут, и предлагают т[оварищам] немецким солдатам не смущаться приказа о наступлении. А те послушались. Теперь интересно, надолго ли еще хватит угара в головах русского народа, долго ли еще будут верить, что немцы могут разыграть у себя по нашим нотам? Калединские сотрудники не только сочувствовали революции, но и помогали ей. А теперь казнят рабочих с краю. Как же можно отдавать немцам города и верить, что им будет стыдно? Бросьте, товарищи, дурака валять. Ей богу, перестараетесь в упоении словесными и бумажными победами.

23 февраля

<...> Бедняки - зыряне благословляют меня за то, что отобранием муки дал я им возможность кончить сенокос 1917 г. "Ровные" за то же дело меня клянут. Будто бы богачи, испугавшись грабежа (?!), не приняли от чердаков(2) много муки, отказались. И тут я виноват? Нет, г[оспода], я с самого начала этой революции говорил, что политическая революция - сказка, что надо бить по карману, бить по цепям кабалы. А вы священную частную собственность и теперь бережете.

Вчера пр[едседате]ль управы при мне заявил, что от Зыкова, кроме худого, пока ничего не получил никто. А от вас, м[илостивый] г[осударь], сколько добра получила волость? Жду не дождусь перехода власти в руки Советов, их нет, но они будут и здесь…

Днем. Мохченская революция пришла скорее, чем я предполагал. Приехали из Ижмы два товарища и привезли телеграммы, полученные в Усть-Цильме. Там коротко и ясно требуют арх[ангель]ские товарищи, чтобы повсюду организовались Советы кредепов(3), облагали буржуазию без всякой пощады, организовали Красную гвардию. Пришли пять-шесть солдат новоприбывших. И я разошелся. Решил, что дальше ждать - преступно. Будь что будет, а я выступлю без промедления. Пусть в Пинеге[20] - царский режим. У нас будет другое. Пошли в управу, и я изрезал портрет Александра II, оставив на нем подпись: "Изрезал мохченский народный комиссар Николай Зыков. 23 февраля 1918 г. Царей в России не будет никогда. Да здравствует социализм!" Сегодня соберем кое-кого из ребят. А в воскресенье выберем Совет кр[естьянских] депутатов Мохченской волости.

С понедельника примемся за работу. Будь что будет, настроение прекрасное. Заботит лишь вопрос обложения буржуев, не поймут дураки, что придется им подчиниться духу времени. Усть-Цильма мямлит. Да здравствует печорский Назарет - наша скромная Мохча - первая ласточка социалистической весны в Печорском крае! <...>

Накатал требование учителю - освободить на 25-е число школу (воскресенье). Написал на большом листе воззвание гражданам. И снова готов поверить, что дела пойдут.

24 февраля

Ужасает отсутствие работников. На 50 тысяч населения нет 50 развитых людей, готовых идти с народом. Разве это мыслимо? Бакуринское(4) общество - царство буржуев… Ну, кто из них образует Совкрест(5)? Некому. Кто образует Совкресты по глухим, забытым селам Печорского края, когда даже бессильное-то земство не могли наладить? Думаю-думаю иногда и прихожу к убеждению, что диктатура пролетариата не только желательна, нет, она - вода для пожара, сжигающего народ. Хватит ли только сил у пролетариата?

Обвиняю буржуев здешних за то, что против народа идут, не понимают духа времени. А сам-то я? Надеюсь прожить два года на свой "капитал". А если весною отберут кожи и продадут в пять раз дешевле, чем я мог бы продать? Если весною не дадут хлеба тем, кто не работает? Начавшаяся революция мчится вперед так быстро, что я едва поспеваю за нею мысленно. А в привычках и планах своих давно безнадежно позади остался. Чего же требовать от кулаков, когда они против меня - камень по сравнению со снарядом?..

Днем с утра торчал в управе. Портрет починили и помалкивают. Суета продолжается по-старому. И несомненно, что ничего завтра не выйдет: некому начать, некому и продолжать. Сегодня один солдатик сказал мне: "Как только там направятся дела, я навсегда отсюда уеду". И мне ясно, как день, явилась разница между здешним гнилым болотом и городом: 8 часов работы, 8 для сна и 8 свободных. Концерты, театры, библиотеки, спорт - все это станет бесплатным развлечением в часы отдыха. И, м[ожет] б[ыть], не 8 часов придется работать, а пять-шесть, п[отому] ч[то] полетят к черту все дармоеды, вся роскошь и непроизводительные траты. А здесь? Хорошего житья здесь и через 20 лет не будет, п[отому] ч[то] поколение подрастает чуть получше взрослых, а эти последние - дрянь.

Завтра увижу, можно ли на что-нибудь надеяться в ближайшем будущем. Если и теперь не с кем пойти, махну рукою на все. Когда я думал, что дела идут вперед, мне не жаль было головы. Но быть убитым зря, обидно. Лучше бросить все, если увижу, что можем только захватить управу, а работать некому. На кой черт нам управа, когда народ не с нами? Пусть живут в дружбе с буржуями. В мученики я не пойду, благодарю покорно. Мои новые соратники преспокойно выпивают, играют в карты (с фокусом) и т.п. А меня считают чужим, буржуем. Для чего же я лезу в эту компанию, когда, м[ожет] б[ыть], ни один человек меня не понимает? Железная дисциплина необходима, но против нее - все. С моим ли характером выступать, немыслимо тащить в голодный рай восемь тысяч мохченского населения. Они были против меня весной, начали понимать меня осенью, пошли за мною в январе. Но... предали при первой заминке. Не мешает вперед все это помнить, чтобы не бить лбом в стену без надежды на прочный успех.

Из Арх[ангель]ска в Усть-Цильме получена телеграмма с предложением вербовать добровольцев в Красную армию и еженедельно сообщать о ходе работ по вербовке. Воображаю себе этот "ход работы", наверно, ни одного солдата не удастся из этого бардака выманить. Вспомнят, да поздно, что зря всех распустили. Свобода-то свободой, а в военно-революционное время кислятине места не надо бы давать. Поставь армию в хорошие условия, объясни цели и веди куда угодно. А разве мыслимо верить, что пойдут добровольно все, кто мог бы без слез пойти по призыву? Ребяческие надежды! И дорого заплатит за них революция! <...>

Забавно, что о германском наступлении, о возможности реакции я теперь вовсе не думаю, как будто победа народа уже обеспечена. Откуда этот оптимизм? Жду лишь ответа из Арх[ангель]ска по поводу организаторов. Если не пришлют, плохо будет тут возиться. Пришлют, и все устроится. А летом - до свидания Печорский край!..

Сегодня на собрании я предложил обложить богатых по 100 рублей с головы. А товарищи и говорят: "Как с них взять-то?", и я совсем забыл, что у многих из буржуев есть вклады в банках. Вот и гарантия! Чего же надо лучше этого? Волнует лишь беззащитность моя в этом болоте. Буржуи уверены, что я во всем виноват. Стукнут, и конец. Неужели не успеем объясниться?

Читал сегодня анархистскую газету и пришел в ужас, начинается обращение (напечатано афишными буквами на первой странице) с матросов и кончается жуликами, громилами и нищими. Всем предлагается занимать дворцы, забирать, что понравится в магазинах, жить, кому как вздумается. Неужели это не сумасшедшие пишут? Надо бы эту газету дать почитать буржуям. М[ожет] б[ыть], тогда они не назвали бы нас разбойниками. Кстати, в интересный же тупик я теперь попал. Идти вперед не с кем, отступать - почти верная гибель. Как хочешь вертись. Остается одно, как можно шире вести пропаганду, чтобы все поняли, как надо работать по новому строю. Иначе очень легко и с той, и с другой стороны получить пулю. А пока, "утро вечера мудренее".

25 февраля

Размечтался о том, как много хорошего может сделать Совет для здешнего края: улучшение лугов, травосеяние, опытный огород, мастерские, помощь промышленникам, общественная торговля. Да всего и не перечтешь...

Половина 11-го. Запел "Марсельезу" и почуял, как за спиною моей точно крылья растут. Настроение небывало хорошее. Уверенность в успехе полная. Если и сегодня ничего не выйдет, я не отступлюсь, нет, я соберу брошенный всеми Кулим, займу управу и введу диктатуру бедноты, п[отому] ч[то] иначе все погибнем летом. А если переживем, перебиваясь с хлеба на квас, надо отсюда уезжать летом непременно. Грешно с моими данными гнить тут, когда там люди так нужны. Смерть здесь, от пули пьяного хулигана, и смерть там - в бою за свободу. Разве можно сравнивать?

До сих пор безденежье губило наше дело. Теперь, с приближением социализма и углублением революции, этот тормоз отпадет. Я собирался стать во главе мстящей толпы голодных. Теперь попробую стать главой организованной общины. Помощников нет, но неужели не будет? И неужели я и тогда здесь останусь?.. И как быть с проклятым долгом?..

9 часов. Наконец-то освободился! Собрание долго не могло открыться. Я пошел в разгар реакции… Председателем меня почему-то не выбрали, а выбрали секретарем. Ужасно мне было это обидно. Но, м[ожет] б[ыть], просто потому так вышло, что я хорошо пишу. Как бы то ни было собрание провел я один. Прочел свой доклад о большевиках, объяснил, в чем разница между земством и Советом, провел и выборы в Совет (30 чел.) и в дружину Красной гвардии (21 чел.). Пр[едседате]ль же сидел, никем не замеченный. Мужички были весьма довольны, что дело наконец-то направляется. Выбранные полны желания работать. Красная гвардия потирает руки. Что-то будет дальше?

Завтра пойду утром объявлять управе, что она отныне лишь канцелярия. Днем - первое собрание Совдепа и Красной гвардии для выработки плана работ. С 26 февраля взовьется над мохченской управой красный флаг в знак того, что наступило, наконец, народное правление. Через несколько дней в Усть-Цильме съезд Совдепов. Поедем за оружием и установлять порядок в центре. Не оживим ли, хоть немного, мертвый Печорский край? <...>

26 февраля

Утром составил телеграммы в Усть-Цильму, Арх[ангель]ск и Петроград. Через три-четыре дня Мохча войдет полноправным членом в Российскую Республику Советов.

Работать некому. Прочитал список членов ревкома и ужаснулся: все - молодежь, все солдаты. Не сойдет ли с ума народ, когда примемся мы за дело?..

7 часов вечера, весь день хлопотал с новым устройством Мохчи. Утром пришли в управу, и я объявил, что власть переходит в руки исполкома. Затем пошли в школу и там произвели выборы. Я, конечно, попал в пр[едседате]ли исполкома... Теперь попал я, кажется, наконец-то на свое место. Денежной [работы] избежал: выбрали казначея, так что до сундука я не буду касаться. Значит, останется довольно времени для руководства работой. Весь вопрос в том, найдутся ли хорошие помощники, будут ли деньги откуда-нибудь. Вечером отвез в Ижму три телеграммы. Денег нет, так что пришлось мне сократить телеграммы до простых о переходе власти. Жаль, но, м[ожет] [быть], сойдет и так. Почему-то я побаиваюсь, что и еще теперь может все пойти насмарку. С оружием в руках никто здесь не выступит. А безоружная толпа много ли значит? Как бы то ни было завтра устраиваем праздник революции, поднимем над управой красный флаг и возьмем управление в свои руки. Завтра кончится первый период мохченской революции, период надежд. Начнется народоправство. Будет ли оно лучше комитета и земства?

Сегодня один буржуйский сынок едва не задавил меня лошадью, наехавши сзади. Я едва сдержался, чтобы не убить, собаку. Был он пьян, как сапожник и нарочно лез на скандал. Я пока ограничился только тем, что приказал ему не гонять по Мохче, пригрозив тюрьмой. И он подчинился. А ночью, наверное, опять зазвенят мои стекла. Устал за день дьявольски. И продрог по пути изрядно. Писать тошно; чересчур много и так уж исписал бумаги…

27 февраля

Годовщина революции[21]. Целый год бьется в судорогах Россия. Что за ними: гибель или спасение? И сколько лет придется страдать трудовому народу из-за того, что не хотят дармоеды добровольно расстаться со своим сладким житьем? <...>

Смеркается. Вернулся из управы. Утром получили телеграмму комиссара. Просит обождать, извещает, что разосланы бумаги по волостям с предложением организовать Советы крестьянских депутатов. Поговорили мы, обсудили новую оттяжку и решили, что нам бояться нечего: народ с нами, а не с земством. Постановили: собранию не препятствовать. Завтра решится вопрос, буду ли я в центре мохченской жизни или же уйду в сторону бесповоротно.

Около часа пополудни двинулись по селу с пением революционных песен. Впереди несли плакат (сукно с управского стола!) с надписью: "Вся власть Советам трудового народа!" За ним шла рядами наша бравая Красная гвардия, причем внушительно покачивались восемь ружей и между ними две винтовки со штыками. Сзади шло море мальчишек, Совет почти в полном составе и сотня народа. Обошли почти все село и напелись досыта… В ТОДе(6) поставили портрет Александра III, и я шагов с 30-ти посадил ему три пули в грудь из своего "ивера" (7), а четвертую - в щеку (шагов на 10). Только одна не попала в цель (первая). Жив еще, значит, курилка! Не дрожит рука, не стрелявшая из револьвера 10 лет.

После обхода села полез я на решетку управского забора и сказал несколько слов по поводу происшедшего 24-25 октября(8) переворота, по поводу перехода власти в руки народа. Затем устроили в управе маленькое собрание и постановили: "Собрать завтра как можно больше народа". Революция кончается (в Мохче). Что-то даст новый порядок? Ночью хочу караулить, придут непременно. Сегодня один черносотенец оскорбил нашего красногвардейца (моего первого товарища), и тот надавал ему прикладом. А я подтвердил, что слабости быть не должно: за оскорбление бей прикладом, за нападение - коли штыком насмерть. Довольно уверток! Настроение очень хорошее. Вывеску с управы сняли. Земства не допустим, пока есть в руках сила. Жаль только, что не могут мои товарищи приходить ежедневно. Борьба - такая интересная штука. <...>

28 февраля

5 часов утра. 27 февраля оправдано мое тяжелое предчувствие, с вечера не дававшее покоя. Сердце мое показало, что чует оно не хуже прежнего. Ночью сел я поесть. Вдруг опять заорали на улице пьяные гонщики и принялись гонять мимо моих окон. Сердце заныло. Стрельба из револьверов по дому, ведь это же - смертная игра. Выбежал я на улицу и опять никого не застал. Нервы расстроились вконец. Как быть, как уйти от этого мучительного состояния постоянного напряжения и страха за семью? Через 15 минут снова слышу дикий рев у моих окон. Снова пришли товарищи и застучали в дверь. А через пять минут роковые сани замедлили свой бешеный аллюр у моей избы, и один из седоков заорал и матюгом. Я решил узнать таинственных стрелков. Бросился я на дорогу, подбежал к саням, спрашиваю: "А вы кто такие?" А один из седоков вскочил, размахнулся здоровенной дубиной и хотел, должно быть, расшибить меня вдребезги, но промахнулся. Я отпрянул назад и выпустил все пять зарядов своего "ивера" по хулигану. Лошадь мигом умчала неистово ругавшихся негодяев, а я вернулся в избу, взял двустволку и пошел с ребятами узнать окончательно, кто такие эти стрелки, столько ночей не дающие семье моей покоя.

Подходим к управе. Там стояли пр[едседате]ль и писарь, только что кончившие работу (было часов 10), и кричал во весь голос, проклиная меня, отец того мужика, на которого я думал, что он бьет окна, и на которого упорно говорили все по селу, хотя буржуйские сынки и хвастались, что бьют они, что не убегают, а ждут меня с револьверами и уложат рано или поздно обязательно. Подошел старик к нам, а в руках у него дубина. Принялся он меня ругать: "За что, говорит, подстрелил моего сына?" Не успел я ничего возразить, как подошел и сын. И опять новая дубина у него в руках (прежняя упала у моей квартиры, и ее подобрали товарищи). Вижу я, что отец с сыном на меня наступают. Поднял ружье и кричу, что у меня в руках двустволка, что я уложу их обоих, если вздумают на меня броситься. Сын начал стонать, согнулся в три погибели и божится, что он ничего не знает, что я напрасно его ранил. Товарищи кричат ему: "Брось дубину!" А он, потихоньку наступая на меня, представляется раненым, опирающимся на палку. Отступил я уже шагов на 20, а отец с сыном все подходят вплотную. Еще два-три раза крикнул я, чтобы не подходили, предложил прочим свидетелям разойтись, чтобы их не зацепило, а толку все нет.

Вдруг летит роковая рослая лошадь с большими санями и прямо на меня. Перед этим же хулиган-сын божился, что не знает, кто с ним был. А седок выскакивает из саней и бросается ко мне. Промедли я две секунды, и лежал бы теперь на дороге. Но я понял, что это смерть моя пришла, что необходима вся моя сила, чтобы избежать неизбежной, как будто, кончины. Вскинул я ружье и ударил по сыну. Он без звука повалился на снег. Отец налетел, было, на меня; растерявшись на секунду, озверел я чуть не до потери сознания и выпустил второй заряд. Сунулся в снег и старик. Так и падали, как мешки с мукой, а я был как в бреду, забыл и про револьвер. Вдруг трах, трах, трах, загремели по мне револьверные выстрелы третьего хулигана. И я почувствовал, как холодает все существо мое от этих смертельных хлопков. Взмахнул пустым ружьем и ударил нападавшего по голове. Но он был в малице, удар не оглушил его. Сунулся он мне под ноги, я упал на него, придавил и кричу товарищей на помощь. Забыл совершенно и про револьвер, и про финский нож, лежавшие в карманах. Слышу, что прострелена у меня левая рука, чувствую боль от пули в боку, изнемогаю в борьбе, а товарищи как в воду канули. Слышу я, подбежал ко мне один из врагов и ударил дубиной по голове, поднял и снова трах меня по лбу. Голова закружилась, вскочил я и пустился бежать. Страшно стало, не вынесли дрянные нервы этой встряски, этого беззвучного падения врагов и появления новых. Кричу своих товарищей, но их и след простыл, разбежались и свидетели.

Кинулся я домой, а за мною с криком бежит кто-то, дико ругаясь. Подбежал я к маминому крыльцу, начинаю стучать, что есть силы. И кажется мне мучительным часом две минуты ожидания. Что, если прибегут злодеи? Как стану я защищаться, когда я уже не председатель революционного исполкома, а беспомощный, дрожащий ребенок. Открыла мама крыльцо, а я едва говорю: "Мамочка, что же это, Господи, меня чуть не убили, весь я в крови и ранах. Я убил двоих, мама... тяжело мне, больно". Стою и болтаю, точно младенец. А сам дрожу как в лихорадке. И в голове одна только мысль: "Кончено все, кончена моя жизнь в Мохче, кончена, вероятно, и революция. А впереди, м[ожет] б[ыть], через час - смерть от пуль хулигана, м[ожет] б[ыть], избиение всей моей семьи. Ужас, сплошной кошмар. И кто в нем виноват? Как избежать его продолжения? Не слишком ли поздно?"

Рука нестерпимо болит. Посмотрел рану. Вижу, попала пуля в мякоть руки, на середину между локтем и кистью, и застряла в мясе. Пуля, попавшая в бок, встретила сопротивление полы пальто и рикошетом скользнула в сторону, посадив лишь кровоподтек на выступе тазовой кости. На затылке большая шишка, на лбу - рана от лопнувшего волдыря. А в душе - ад. Посылаю за своими товарищами, невыносимо одному в избе. И только через полтора-два часа, когда собрались ко мне три вернейших защитника с двумя винтовками, стало мне немного легче, прилег я на постель и успокоился, насколько возможно. Кое-как раздобыли у бежавшего товарища лошадь и поехали двое за доктором. Но он предложил приехать мне лично. Пришлось садиться и ехать. Дорогой повстречали раненого старика, видели труп убитого сына, распластанный на месте его бесславной кончины. А в больнице узнали, что был еще раненый, третий по счету. И попал как раз тот, кто похвалялся, что бил стекла и поджидал меня с оружием в руках. Судьба сама столкнула их со мной. Первого - врага народа, известного дикаря, зверя, а с ним и буржуя, мечтавшего о легком убийстве того самого Зыкова, который жизнь свою отдавал за народное дело, который никогда не был способен на такое подлое дело, как стрельба по окнам каждую ночь, как бы не ненавидел буржуев.

Фельдшер упорно советовал мне бросить все и уйти в сторону. Но как я брошу, заваривши такую [кашу], как обреку на такую же участь своих товарищей? Сижу сейчас, утром, у образов, пишу это и думаю: "Как не пришло мне в голову, что смерть так близко ко мне со всех сторон подходит?" Не верил я, кислятина, в то, что буржуи в самом деле меня убьют. Ведь смерть моя никому не принесет пользы. Зачем же так упорно к ней стремиться? И зачем стреляют меня те люди, которых мы и обложили бы всего по 100-200 рублей? Неужели жизнь моя дешевле этих денег? Что будет дальше? Сколько вопросов! И нет на них ответа… Написал две телеграммы, два призыва о помощи…

Полдень. Телеграмму послали. А сами пошли в управу. Труп хулигана уже был положен на дровни. Вокруг стояла родня и целая толпа буржуазных прихвостней. Слышался явственный ропот по моему адресу. Дело представляли так, что я убил мужика и ранил двоих совершенно напрасно. Начинают дознание. Пришел свидетель.

2 марта

<...> Характерная иллюстрация порядков Печорского уезда: пришел ко мне мужичок из села Кычкара и пожаловался, что его с двумя товарищами публично подвергли наказанию веревочной плетью в волостном правлении по приказу председателя. Вот яркое доказательство "ненужности" Совета, прочности "революционных" властей и возможности все по-старому оставить. Как-то справимся дальше, как-то окажет волость волости поддержку, когда не будет хлеба? Можно себе представить. А пока факт этот, может быть, послужит на пользу и мне, и делу: видит народ, как плохо без власти. А раз увидит, отсюда очень недалеко до убеждения в необходимости Советов.

Смеркается. Утром получил записку от комиссара: приглашает переговорить. Пошли втроем и долго беседовали. Завтра устраивают еще одно собрание. Еще раз попробуют надеть народу на шею старую петлю. Что будет? Сердце настроено очень плохо. Вышел на поветь и чувствую, что нервы расхлябались вдребезги. Кое-кто из товарищей уже уехал, другие уходят, многие кричат, что если сегодня не будет все принято, они больше не участники. Если бы не Настин брат, заскучал бы я совсем. Не осталось охоты и уламывать народ, тащить насильно в рай. Оказывается, что судья приехал с полным правом. Судьи в губернии не отменены. Плохие вести идут и из Питера. Немцы наступают, предлагают унизительные условия мира. В стране полнейшая анархия.

Свидетелей со стороны обвинения вдруг оказалось с три черта. Вполне возможно, что буду я арестован. И тогда, прощай! Писать не в силах. Что-то будет дальше? Неужели так-таки и кончена жизнь? И неужели же бросят меня все товарищи после первого же происшествия?

3 марта

<...> Забавно, что в Усть-Цильме в Совет выбирали человек 30. И комиссар не волынил. Нас выбирали 150, утверждали 250. И он бормочет, что это незаконно. Как же это так? Из Арх[ангель]ска есть прямое указание: порядок выборов определяет население. А у нас кто? Оттуда пишут: "Беспощадно облагайте буржуев, шлите денег". А комиссар говорит: "Где у них денег-то найдешь?" И так далее. Похоже на то, что он держит кулацкую сторону, что он - трус и хитрый господин. А если так, помогло бы только решительное наше поведение, которого, как раз, и нет. Ну, отлично! Будь что будет. А сегодня еще раз попробуем. Не довольно ли выпало горя? Пришел единственный из боевых ребят. И настроение ожило. Вперед до полного!

5-й час. Победа за нами! Да здравствует Совет трудового народа! Собралось народу человек около 500. Но бакуринцев мы удалили, п[отому] ч[то] они выделяются в волость. Комиссар сказал недурную речь, я произнес еще почище. А затем произвели баллотировку шарами: оставить ли Совет или выбрать новый. За наш Совет подали 218 голосов, против - 76. И как раз принесли протоколы из Кулима и Щели. В Кулиме за нас подано 116 голосов, в Щели - 95. Огласил я эти бумажки и закричал: "Товарищи, да здравствует порядок! Ура!" Громовое "Ура" потрясло стены училища. Комиссар спросил: "Оставить ли при Совете земство?" Против поднялись почти все руки, а за земство - десяток. Раздался дружный смех. В виде "спасибо" за тактичность комиссара провозгласил я "Ура" и в честь него. Снова гром голосов, и собрание закрылось при всеобщем ликовании народа. Не думал я, что так хорошо пройдет собрание. И восторга своего не могу описать. Замечу только, что про раны забыл и готов на новые. Ура!

4 марта

Принесли бумажку от доктора, умоляет о помощи деньгами, обещая немедленно закрыть больницу, если не будут даны деньги. Нужен ли Совет? И не стыдно буржуям спрашивать?..

Днем. Ходил в управу. Но никого там не было… Все празднуют, как будто ни в чем не бывало, а полученные газеты кричат о том, что революция повисла на тонком волоске: немцы наступают, стремясь раздавить Советскую Республику; внутри анархия и заговоры без конца и счету. А я все еще не хочу верить, что гибнет Россия, все еще пытаюсь себя заставить поверить в то, что все это скоро пройдет и наладится жизнь по-новому, по-хорошему. Не волнуюсь и на здешние дела. Неужели этот оптимизм - вера, а не увлечение?

Прикинул сейчас смету волост[ного] Совдепа. Получается кругленькая сумма - 15 тысяч в год. Но тут зато суточные всем членам Совета, шесть красногвардейцев постоянно налицо и т.д. И все-таки никуда негодная управа стоила на 12 руб. в день дешевле Совета. Неужели мы на 12-то рублей не принесем народу пользы?..

Интересно отметить, что я, как ребенок, горжусь своим исполкомом, детищем моих упорных трудов, моих ран и игры со смертью. Горжусь и подписываю [документ], как пр[едседате]ль, первый председатель, избранный и утвержденный народом. Прошел ровно год, как докатилась досюда весть о свержении последнего Романова. Целый год переваривалась мохченская власть. Наконец процесс завершился победой народа. Интересно будет посмотреть, даст ли что-нибудь народу новая, желанная власть или же и она оправдает грустную аксиому: "Каждый народ имеет то правительство, которого достоин"?

6 марта

<...> Вчера приезжали "товарищи" из Ижмы и просили пять винтовок (?!) Я отпустил их ни с чем. У нас, во-первых, у самих-то ни одной винтовки не осталось, а во-вторых, история с патронами еще слишком свежа в моей памяти: 5 марта кричали: "Боже упаси от стрельбы", а 6-го вдруг начали экстренно вооружаться. <...>

8 часов вечера. Кончен еще один день. Было собрание Совета с участием буржуев и их подголосков. Решили буржуи сами собрать денег на хлеб. А по поводу Совета и гвардии кряхтят, нельзя ли поменьше расходов производить? Чуют подлецы, что придется тряхнуть кошелем! Надумали мы допустить в Совет буржуев. Что-то будет дальше? Через три дня собрание народа для решения вопросов обложения. Смотришь, придет и ответ из Арх[ангель]ска. Поговорим мы тогда с пузаками. А пока дела идут уныло: Совет собирается плохо, народ не может постоянно терять дни. Многие уезжают. Не пришлось бы закрыть лавку из-за того, что некому будет работать? Хорошего, во всяком случае, не жду.

8 марта

Утром. Мама говорит, что ночью опять стреляли около дома. Опять начали? Я рад, ей богу, рад. Может быть, подрежу, наконец, корни черной сотне, если не мог подрезать 27 февраля. Жалею, что не написал сразу в Архангельск. Оттуда могли бы прислать помощь людьми или хоть оружием. А то мы пока совершенно не можем пойти на крайние меры против буржуев. Если не дадут денег, ничего не поделаешь.

Много народу уезжает на завод. Не останусь ли к весне перед врагами один как перст? Писать отвык. Привезли мужики муку из Усть-Цильмы, зябнут у амбара. Надо как-нибудь с ними распорядиться. Придется рабочих нанимать, караул ставить, чтобы не морозить зря мужиков у амбара. Дневник отощает совсем. <...>

9 марта

<...> Посылаю телеграмму в Арх[ангель]ск, прошу оружия… работать без оружия - нечего и думать.<...> Буржуев пока оставил в покое. Может быть, нарвутся под заряд. Не надо тогда и с протоколами возиться. Народ на битье стекол смотрит равнодушно. У меня же зубы скрипят. Не люблю я трусливое, подлое нападение из-за угла. Хотел всю ночь караулить, да что-то сильно тянет ко сну. Ночь лунная и без мороза. У церкви роют могилу для умершего мохченского священника. Мерзлую землю оттапливают костром. У огня люди. Неужели и сегодня придут неугомонные стрелки? И до каких пор будут они искушать мое терпение?

Из Ижмы обещают несколько "браунингов", будто бы посланы из Архангельска. Ожидаем оружия и из Усть-Цильмы. А, вооружившись, справимся не только с двумя хулиганами, а хоть с 200-ми хулиганами. <...>

10 марта

<...> Завтра - общее собрание по хлебному вопросу. Некоторые буржуи дали на покупку хлеба очень солидно, другие - нищенскую долю. Завтра выяснится, сможет ли наш Совет вести дела мирно или понадобится хорошая плеть. Я, конечно, убежден, что без принуждения ничего не выйдет, тем более что денег надо не только на хлеб, а и на многое другое. Если же плохо дают на хлеб, дадут ли хоть сотню на Красную гвардию? Нечего и думать. Придется, так или иначе, брать буржуев за хохлы…

18 апреля

<...> Пришла баба и просит хлеба. Апрельский паек съела. Пять фунтов добавки ей мало. Откуда же я ей возьму? Отдать майский пай? Но тогда в мае заревет. И вот в таких "делах" проходит весь день с утра до вечера… Перед вечером. Получил в управе циркуляр уездисполкома: содрать с торговцев 5 % валовой выручки. Это значит, мне придется уплатить 500 рублей налога. Вот тебе и большевик! Готов я на что угодно, только не на уплату такой суммы. Ведь это же 1/6 моих средств к жизни! Попробую подождать, что будет. Большой горечи нет, не будет и разорения. Но все-таки жаль, что придется швырнуть такую массу денег, когда буржуи не платят таких сумм.

Взял газету "Буревестник" [22] - орган Федерации анархических групп. Читаю и всей душой сочувствую идеям анархизма. Но не соглашусь с их мнением, будто анархизм осуществим сейчас в государственном и даже мировом масштабе. Товарищи! Поверьте, вы не знаете жизни! В детстве мне казалось, что в праздники у всех и настроение праздничное: и у богатых, и у средних, и у водовоза, и у нищего. Потом я убедился, что это самообман. Так и с партиями. "В Кронштадте - 15 тысяч анархистов", - в ужасе шепчут буржуи. "А в Печорском крае - ни одного", - говорит голос жизни. Анархические коммуны возможны. И их, наверное, много возникнет в ближайшее время. Но анархическая губерния - это почти немыслимо. Нетрудно перерезать и ограбить всех паразитов, нетрудно отнять все у всех и сделать общим. Но немыслимо в наше подлое время скотов сделать идеалистами. Я сегодня - анархист, а завтра - готов бежать отсюда, только бы не платить 500 рублей налога. А сколько на свете людей, неизмеримо подлее, чем пишущий эти строки!

В избе тишина. И так хорошо отдыхают нервы от постылого шума. Что-то будет дальше? Не кончится ли эта тишина тишиною могилы?

21 апреля

<...> Казалось, что Совет сегодня не собрать: народ парится в бане, готовится к празднику. Подумал я и накатал от себя приказ по поводу сена: "Запрещаю продавать больше трех пудов одному лицу, предупреждаю, что в случае падежа богатые ответят (без вознаграждения) своим скотом за погибший скот трудового народа". Вот вам, буржуи, яичко к празднику. Бедным же, без шуток, весточка эта приятнее жареного гуся. Надеется на меня здешняя беднота. А кулаки распустили слух, что я уже бежал в Кулим. Вот вам и сбежал! Будет теперь у них в праздник разговоров, когда съедутся буржуи со всех деревень…

Дело идет к вечеру. Настроение чуть-чуть приподнято. На постели у меня лежит солдатская магазинка, чего никогда не бывало: жду открытого нападения не только ночью, а в любую минуту. На столе - наган, на кровати, рядом с матрацем, берданка. Кругом орудия смерти, и каждую минуту готов я к бою…

3 мая

<...> До 4 часов время пролетело незаметно. Были торги на станции, потом немало времени убили на разговор с представителями отделившихся волостей: требуют хлеба, требуют часть имущества, вплоть до икон, стульев и чернильниц. И грустно и смешно: надо всеми силами объединяться, а тут раздел, рождающий вековую вражду в народе. Недаром разбилась Россия на 20 частей: темные силы всегда за "децентрализацию", п[отому] ч[то] миллион бедняков, м[ожет] б[ыть], победит тысячу буржуев, сто миллионов крестьян покорят 100 тысяч помещиков, а одна тысяча мужиков век свой будет лизать пятки у кулака-мироеда. Это неоспоримая истина. Новый Совет прислал разведку: пять-шесть явились в управу беседовать с прибывшим членом уездисполкома. На вид парень не дурен. Но ограничен ужасающе: напр[имер], Декрет о гражданском браке назвал необязательным, п[отому] ч[то] там сказано: "Церковный брак является частным делом брачующихся". Вот как понимают декреты! А ведь эти 10 человек должны проводить в жизнь предписания высшей власти среди 50 тысяч населения Печорского края!

6 мая

<...> 5 часов. Опять до отвала насиделся в Совете, давая пособие. Дела при моем участии идут заметно глаже, чем "без оного"; лишний грамотный человек, не заеденный страхом перед начальством, видимо, весьма полезен. Но зато и устаю я дьявольски, затылок ломит, точно, кто штыком ковыряет в нем. Погода роскошная: тихо, безоблачно, 200 тепла, всюду журчат ручьи. А тут неизбывная суета в управе и дрязги с новым Советом. <...>

Мужики здешние начинают леветь. Через 5-6 дней не надо будет сена, по крайней мере для лошадей. А имеющие сена по возу и больше наотрез отказывают не имеющим. Назавтра собирается "боевая группа", хотят пойти отбирать сено. Я благословил. Пусть поучатся сами, не все им на Красную гвардию надеяться. У многих нет дров, а у буржуев есть по 100 сажен. Через неделю, глядишь, и за дрова возьмемся. "Не хлебом одним жив бывает человек". Весною у бедноты лошади едва ноги переставляют. А надо будет пахать-боронить. И вот заберем кулацких коней, запряжем в кулацкие сохи, пусть только посматривают. Сено запасали, не хотели продавать. Вот оно когда и пригодится. Отыграюсь я над вами… за ваши кляузы, за двукратное ранение, за все, что от вас претерпел. Наряду с полевением массы, все больше разочаровываюсь в Совете и, особенно, исполкоме. С таким Советом долго работать нельзя… вероятно, долго я в пр[едседате]лях не засижусь.

НА РК. Ф. П-520. Оп. 1. Д. 30. Л. 87-172 об. Автограф.



[1]Учредительное собрание - парламентское учреждение России, заседание которого проходило 5(18) января 1918 г. в Таврическом дворце в Петрограде и было разогнано большевиками.

[2]Церетели И.Г. (1881-1959) - общественный, политический и государственный деятель, депутат 2-й Государственной думы и Учредительного собрания, меньшевик, министр Временного правительства. С 1921 г. в эмиграции.

[3]Чернов В.М. (1873-1952) - общественный, политический и государственный деятель, эсер, министр Временного правительства, противник Октябрьского переворота, председатель Учредительного собрания. С 1920 г. в эмиграции.

[4]Каледин А.М. (1861-1918) - генерал от кавалерии. Активный организатор и участник русской контрреволюции, атаман войска Донского. Застрелился после поражения антибольшевистского восстания на Дону 29 января (11 февраля) 1918 г.

[5]Корнилов Л.Г. (1870-1918) - генерал от инфантерии, один из руководителей российской контрреволюции, организатор Добровольческой армии. Убит в бою под Екатеринодаром 13 апреля (31 марта) 1918 г.

[6] "Газета Временного рабочего и крестьянского правительства" - первый официальный орган советского правительства. Выходила с 10 ноября по 10 марта 1918 г.

[7] "Русское слово" - ежедневная газета буржуазно-либерального направления. Выходила в Москве с 1895 по 26 ноября (9 декабря) 1917 г. После Февральской революции поддерживала буржуазное Временное правительство. Закрыта постановлением Московского ВРК. С января по 6 июля 1918 г. выходила под названиями "Новое слово", "Наше слово". В июле 1918 г. окончательно закрыта.

[8]Имеется в виду декрет ВЦИК и СНК от 29 декабря 1917 г. об образовании Государственного издательства, которому поручалось издание массовыми тиражами произведений русских классиков и учебников.

[9]Зыков упоминает декрет Народного комиссариата по просвещению о введении нового правописания от 23 декабря 1917 г. (ст.ст.), который имел ограниченное действие: был обязателен только для школ.

[10]Савинков Б.В. (1879-1925) - один из лидеров партии эсеров, сторонник террора, член Временного правительства; представитель А.В. Колчака в Париже. В августе 1924 г. арестован агентами ОГПУ, приговорен к 10 годам тюремного заключения. По официальной версии, покончил с собой в тюрьме, по другим данным - убит чекистами.

[11]Видимо, речь идет о "Свободном журнале", издававшемся Скобелевским просветительным комитетом. Редактор Е.Д. Зозуля.

[12]Шингарев А.И. (1869-1918) - политический деятель, кадет. Депутат 2-й и 4-й Государственной думы, министр Временного правительства. Арестован в ноябре 1917 г., содержался в Петропавловской крепости. 6 января 1918 г. переведен в Мариинскую больницу, где с Ф.Ф. Кокошкиным убит матросами и красногвардейцами.

[13]Кокошкин Ф.Ф. (1871-1918) - юрист, публицист, кадет. Депутат 1-й Государственной думы, член Временного правительства, депутат Учредительного собрания. Арестован в ноябре 1917 г., заключен в Петропавловскую крепость. В связи с заболеванием (туберкулез) переведен в Мариинскую тюремную больницу, зверски убит в ночь с 6 на 7 января 1918 г.

[14]Керенский А.Ф. (1881-1970) - политический и государственный деятель, адвокат. Член 4-й Государственной думы, с марта 1917 г. в партии эсеров, министр, затем председатель Временного правительства, Верховный главнокомандующий. После октября 1917 г. организатор антибольшевистского выступления 26-31 октября. С 1918 г. во Франции и Германии, с 1940 г. в США. Автор мемуаров, исследований по новейшей истории России.

[15]Пуришкевич В.М. (1870-1920) - помещик, политический деятель, монархист, депутат 2-й и 4-й Государственной думы. Противник Временного правительства. В ноябре 1917 г. арестован Петроградской ЧК, приговорен ревтрибуналом к четырем годам принудительных общественных работ, освобожден в связи с болезнью сына под честное слово не вести партийной деятельности, а затем амнистирован. Уехав на юг, сотрудничал с А.И. Деникиным. Издавал черносотенный журнал "Благовест". Умер от сыпного тифа.

[16]Газета "Воля Севера" - орган Совета крестьянских депутатов Архангельской губернии. Первый номер вышел 5 июля 1917 г., закрыта в 1918 г.

[17]Речь идет об обстреле машины В.И. Ленина 1 января 1918 г., в результате которого был ранен швейцарский социал-демократ Фриц Платен.

[18]Имеется в виду наступление австро-германских войск, начавшееся 18 февраля после отказа советской делегации в Брест-Литовске подписать мирный договор на условиях неприятеля.

[19]Речь идет о демонстрации 18 июня 1917 г., организованной президиумом 1-го Всероссийского съезда Советов под лозунгом "Доверие Временному правительству!" Однако демонстранты в Петрограде и других городах вышли под большевистскими лозунгами "Вся власть Советам!" и др.

[20]Советская власть установилась в Пинеге в апреле 1918 г.

[21]Имеется в виду годовщина Февральской буржуазно-демократической революции 1917 г.

[22] "Буревестник" - журнал, орган Парижского центра по выпуску агитационно-пропагандистской анархистской литературы, предназначавшейся для распространения в России. Издавался в 1906-1910 гг., вышло 19 номеров объемом от 16 до 32 страниц и тиражом от 500 до 3 тыс. экз.
(1)Работница Н.Зыкова.


(2)Чердаки - здесь головы.

(3)Крестьянских депутатов.

(4)Имеется в виду население деревни Бакур.

(5)Совет крестьянских депутатов.

(6)Товарищество по совместной обработке древесины.

(7)Имеется в виду револьвер.

(8)Даты начала Октябрьской революции по старому стилю.


Опубликовал , 06.03.2013 в 17:47
Статистика 1
Показы: 1 Охват: 0 Прочтений: 0

Комментарии

Показать предыдущие комментарии (показано %s из %s)
Александр Александр
Александр Александр 7 марта 13, в 21:34 Отрекся Николай, отрекся Михаил. Исчезла империя. Вместе с государственными органами власти. В том числе, и с уголовным законодательством. Весной 1918 уже существовали законы социалистической республики, а законы монархии стали нелегитимными.
Хотя. конечно, резать портрет императора - не следовало. Это уже варварство. Портрет то при чем?
Текст скрыт развернуть
1
Александр Александр
Александр Александр 9 марта 13, в 00:40 И что? Понятно, что в целом, к весне 1918 года нового УК еще не было. Кодекс - это не отдельный декрет, его нужно разрабатывать долгое время. И если первый УК РСФСР был принят в 1919 году, то в 1918 году действовали отдельные постановления, уложения и статьи, еще не сведенные в УК. Но это все равно уже были документы нового государства... Текст скрыт развернуть
2
Лаки Лукерья Андреевна (не Помню)
Лаки Лукерья Андреевна (не Помню) Александр Александр 9 марта 13, в 00:45 Александр Плюснин
Правильно, отдельные действовали, а в Основном Действовал УК Российской Империии (Кроме отмененных и замененных статей)... Бандитизьм он и есть Бандитизьм...
Я же Вам Выше писал, что действовал...
Текст скрыт развернуть
-1
Александр Александр
Александр Александр Лаки Лукерья Андреевна (не Помню) 9 марта 13, в 01:03 Ну, то что вы писали, что действовал, вовсе не означает, что он действительно действовал))) Пишете вы много, но это ни чего не значит)) УК Российской империи не действовал после 17 года,, поскольку он не учитывал главного, с точки зрения большевиков: классовости и классовой борьбы. Поэтому, в перую очередь и были отменены эти статьи. В том числе и о бандитизме. С точки зрения нового государства, например, красный террор - не считался преступлением. Следовательно и бандитизм против представителей отдельных классов - это не бандитизм, а вполне законная экспроприация и защита революционных интересов. И вме в рамках законов и постановлений, прнятых новой властью, ее законодательными органами.
Плнятно, что многим, особенно сейчас, эти законы могут показаться дикими или неправильными. Но тем не менее, это были законы, следовательно: не произвол.
Текст скрыт развернуть
2
Лаки Лукерья Андреевна (не Помню)
Лаки Лукерья Андреевна (не Помню) Александр Александр 9 марта 13, в 01:11 Александр Плюснин
Когда Класс Капиталистов Лавочников начинает бороться с Классом Кулаков... Где тут Пролетариат???
Нервно курит коридоре???
Текст скрыт развернуть
-1
Александр Александр
Александр Александр Лаки Лукерья Андреевна (не Помню) 9 марта 13, в 10:39 Вообще то в ноябре была объявлена диктатура пролетариата. Выразителем интересов пролетариата выступили большевики. Власть была - большевистская. Если человек являлся представителем этой власти, то не важно из какого класса выходцем он был. В любом случае, занимая должность он являлся выразителем воли диктатуры пролетариата - большевиков и обязан был выполнять все распоряжения и декреты новой власти.
Ну а уж то, что у него в душе творилось, как боролось в его душе мелкое собственничество и долг руководителя совета пролетарского государства - это дело десятое...
Текст скрыт развернуть
2
Лаки Лукерья Андреевна (не Помню)
Лаки Лукерья Андреевна (не Помню) Александр Александр 9 марта 13, в 10:57 Александр не все иак просто Лавку свою он не национализировал, а значит действовал незаконно

Считалось, что диктатура пролетариата обрела практическую форму организации во власти Советов. По основному закону РСФСР 1918 года правом избирать и быть избраными в советы (основное право, дающее возможность гражданам принимать участие в управлении государством) лишались следующие категории лиц:

65. Не избирают и не могут быть избранными…:

а) лица, прибегающие к наемному труду с целью извлечения прибыли;

б) лица, живущие на нетрудовой доход, как-то проценты с капитала, доходы с предприятий, поступления с имущества и т. п.;

в) частные торговцы, торговые и коммерческие посредники;

г) монахи и духовные служители церквей и религиозных культов;

д) служащие и агенты бывшей полиции, особого корпуса жандармов и охранных отделений, а также члены царствовавшего в России дома;

е) лица, признанные в установленном порядке душевнобольными или умалишенными, а равно лица, состоящие под опекой:

ж) лица, осужденные за корыстные и порочащие преступления на срок, установленный законом или судебным приговором.

— Конституция РСФСР 1918-го года. Раздел четвертый. Активное и пассивное избирательное право
Текст скрыт развернуть
-1
Александр Александр
Александр Александр Лаки Лукерья Андреевна (не Помню) 9 марта 13, в 21:43 А к весне 1918 года декрета о национализации мелкой торговли еще не было. Не даром он так удивлялся очень высокому налогу. Так что мимо. Мог тогда он еще избираться и избирать. Текст скрыт развернуть
0
Лаки Лукерья Андреевна (не Помню)
Лаки Лукерья Андреевна (не Помню) Александр Александр 9 марта 13, в 22:05 Вот я О чем и говорю не было еще Ривалюционного кодекса...
Значит действовал Предыдущий не противоречащий отдельно введенным новым Декретам...
Текст скрыт развернуть
0
Александр Александр
Александр Александр Лаки Лукерья Андреевна (не Помню) 9 марта 13, в 23:51 Нет, конечно. Единого УК не было. Но революционная законность соблюдалась исходя из отдельных декретов и документов. Текст скрыт развернуть
0
Лаки Лукерья Андреевна (не Помню)
Лаки Лукерья Андреевна (не Помню) Александр Александр 10 марта 13, в 01:06 Угу, только пока новую статью не напишешь, действует старая...
Иначе Бардак и БАНДИТИЗЬМ...
Поверьте в Горсовете 8 лет Этой Хренотенью занимался...
В лихие 90-е...
Текст скрыт развернуть
0
Алексей Потроваев
Алексей Потроваев 7 марта 13, в 17:08 Очень интересный материал..Спасибо... Текст скрыт развернуть
2
владимир савосько
владимир савосько 7 марта 13, в 17:33 интересная статья Текст скрыт развернуть
2
Александр Че
Александр Че 7 марта 13, в 23:24 Свалили бы белые сразу таксовать в Парижи и прочие Харбины - и никакой войны бы не было. Даже интервенты вряд ли бы тогда осмелились... Текст скрыт развернуть
-6
Александр Че
Александр Че 8 марта 13, в 10:06 Некоторые - знают. Но от этого не легче. :-) Текст скрыт развернуть
-3
Иосиф Иванов
Иосиф Иванов 9 марта 13, в 17:05 Обычный бандит. Ничего выдающегося в уголовниках не нахожу Текст скрыт развернуть
-2
Александр Горбаткин
Александр Горбаткин Иосиф Иванов 11 марта 13, в 14:32 Не обычный. Себе, кроме гибели, ничего не добыл. А вот о других - заботился. Текст скрыт развернуть
2
Александр Соколов
Александр Соколов 8 марта 14, в 14:04 Начало..История Павлика Морозова..наоборт..)( Текст скрыт развернуть
1
Александр Соколов
Александр Соколов 8 марта 14, в 14:08 Владея навыками стрельбы из револьвера, входил в состав вооруженной группы боевиков для освобождения из тюрем наиболее видных членов РСДРП. Идеализировал революцию.

В 1914 г. поступил на работу в волостное правление. Активной политикой не занимался, враждебно относился к революционным партиям и их лидерам. В своем дневнике за 1913 г. писал о необходимости убийства В.И. Ленина, видя в нем угрозу государству[3].

О как жизнь..Всё перевернула..)(
Текст скрыт развернуть
1
Александр Зитлер
Александр Зитлер 24 мая 16, в 08:18 Интересно, чем кончил автор, если не умер естественной смертью. Наверняка ГУЛАГ-ом, как все эти дурачки революционные романтики. Текст скрыт развернуть
0
Показать новые комментарии
Комментарии с 1 по 20 | всего: 34
Комментарии Facebook
Комментарии ВКонтакте
Присоединиться

Последние комментарии

Владимир Чернышов
Владимир Чернышов
Владимир Чернышов
Владимир Чернышов
Владимир Чернышов
виктор м
Владимир Чернышов
Михаил Анохин
саша дмитренко
Gera Din

Поиск по сайту